Игорь Некрасов, Сергей Русланов

Статья - предисловие к сборнику "Весь"

Все, что мы говорим по существу, мы всегда говорим кому-то. И эти кто-то, если внимательно приглядеться, совсем не случайные для нас лица. Напротив, это наши постоянные собеседники, и их совсем немного.

Существует мнение, будто круг общения у современного горожанина настолько широк, что не поддается никакому определению. Однако стоит нам, не поленившись, перечесть в. нашей записной книжке адреса и телефоны, которые имеют хоть какую-то человеческую подоплеку, и хорошо, если народу наберется на добрую деревеньку. Видимо, человеку положен близкий предел, сверх которого он людей не узнает, не запоминает, хотя, конечно, у каждого свои возможности.

Мы, горожане, не живем вполне - и не в наших силах жить - жизнью своих городов, погрузившись в каждую отдельную судьбу всех возможных людей, населяющих эти города. Жизнь города для нас - это, скорее, жизнь того малого устойчивого круга лиц, к которому мы себя причисляем и в котором чувствуем себя по-свойски, принимая участие в судьбах близких людей. Такова для нас и жизнь страны, и, возможно, всего мира. И никакая география не властна сузить или расширить этот круг. Он определен только нашими человеческими возможностями подняться на большой разговор по существу и не прекращать его всю жизнь.

Наша связь с миром информативна. Мы постоянно принимаем информацию и отвергаем ее. Мы вынуждены так поступать, поскольку информация по сути своей избыточна. Она переполняет нас, дробится, множится, застит глаза. Мы изнемогаем, будучи не в состоянии охватить нашим внутренним зрением мироздание, представить целостную картину, не отказывая себе в полноте информации. Однако кое-что мы все-таки запоминаем. Это кое-что и составляет тот понятный, обозримый но вертикали и по горизонтали мир, в котором живем мы сами и в котором удобно располагаем наших постоянных собеседников.

Мы назвали наш избирательный круг общения словом весь, употребив его в значениях (по Далю) «весь, вся, все» и «деревня» одновременно, рассудив, что первобытно эти значения совпадали. Ибо весь мир заканчивался околицей и определялся людьми, населяющими весь.

Надо сказать, что весь не открывается нам сразу, она проступает постепенно, с умножением нашего к ней внимания. Поначалу это разбросанные лица-хутора, далеко расставленные во времени и пространстве, ничем, казалось бы, между собой не связанные. Но однажды, на удивление, картина меняется: от лица к лицу пробегает тропа приязни; и вскоре все, прежде разрозненное, проникается тонкой вязью взаимоотношений; и, глядишь, заблестела посреди накатанная дорога, на краях которой бойко застраиваются вчерашние пустыри; и вот уже улицы и переулки принимают тот привычный облик, с которым мы, кажется, родились и в котором согласны пребывать вечно. И все это, заметим, у нас на глазах, как бы само собой и без какого-то особого участия с нашей стороны.

Думается, у каждого из нас есть за душой своя весь, которая никаких зримых границ, конечно, не имеет. Подобные же веси, каждый свою, наши деды когда-то принесли из деревень и сложили вместе, и в таком сложносочиненном виде города и страны существуют но сю пору.

Речь человека - это его жизненная память. Говорит человек, что помнит; что называет - запоминает. Все, что не названо, для него не существует; все, что забыто - уже не существует. У природы есть гены, у человека - тексты. Тексты, в широком смысле, представляют собой все, что служит и способствует запоминанию, памяти. И вся человеческая история - это живое свидетельство напряженной, необычайно драматичной борьбы за память.

Сейчас, когда мы столь надежно, во всем многообразии текстов зафиксировали свою коллективную память, наша общая судьба уже не так занимает нас, как судьба частная. А было, пожалуй, время, когда людям изо дня в день приходилось повторять один и тот же изнурительный ритуал, чтобы только не забыть, закрепить знание, накопленное по крупицам несколькими поколениями. Для этого все средства были хороши. Все, что можно было вытанцевать - вытанцовывалось; все, что можно было изобразить - изображалось; все, что можно было выговорить - выговаривалось. Это сейчас мы пританцовываем, исключительно когда нам весело, - рисуем, когда у нас настроение, - говорим, когда нам вздумается.

Видимо, говорение, произнесение значимых текстов (а других-то и не было) у древних табуировалось. Акт говорения выделялся из бытового ряда в единовременное коллективное действо. В обычной жизни люди попросту не разговаривали, равно как и мы не поем без повода. Они свободно обходились в своем повседневном общении мимикой и простейшими звуками, поскольку членораздельная речь требовала артикуляционных усилий и немалого напряжения памяти. Да и собственно выучиться говорить первобытному человеку было не проще, чем нашему брату выучиться играть на скрипке. Страх речения преодолевался коллективно, обрядово.

Так слагались первые тексты. Первые стихи. Тогда же и определилась природа стихотворного текста, как средоточия всех возможных средств речи, способствующих запоминанию и со-хранению значимой памяти.

Важно различать сумму информации и память. Информация предполагает собирательность, накопление; ее ценность в исчерпывающей полноте, в количестве, дающем превосходство, оперативное преимущество. Память же, напротив, избирательна, причем отбирается для запоминания нечто сугубо свое, имеющее личную значимость. Если в области информации возможен шпионаж и он эффективен, то в области памяти, если и возможно какое-то воровство, оно бессмысленно. Дело в том, что завладев частью информации, мы все-таки завладели информацией, которая имеет самостоятельную ценность. Завладеть же частью памяти невозможно, ибо она неделима - часть без целого не живет, не значит ничего.

Всякий раз, когда мы пытаемся подражать художнику в его манере, мы не достигаем желаемого - не приближаемся, а лишь удаляемся от него. Это происходит потому, что мы отнимаем от неделимого целого часть, разрушая тем самым и дорогое нам целое.

Сейчас, с небывалым развитием книгопечатания, магнитной, кино-, видео- и других внешних памятей, людям все реже приходит на ум вышивать крестом головоломные орнаменты, разбирать изощренные фигуры народных танцев, просто учить наизусть стихи. Само устройство поэтической речи нам кажется вычурным, неоправданно громоздким. Зачем, спрашиваем мы, говорить так сложно, если можно сказать своими словами?

Мы уже не участвуем столь единодушно в со-хранении нашей общей истории, положившись на средства внешней памяти, и у нас, казалось бы, есть все условия для того, чтобы со вниманием отнестись к личной судьбе и стать ее хранителями. Однако на деле происходит иное. Участие в общей памяти мы оставили, заниматься частной историей нам некогда. Наши головы заняты текущей информацией, которая быстро отпадает за ненадобностью, уступая место другой, более насущной. Происходит постепенное отчуждение памяти от человека. Для нас теряют смысл общие слова, а свои к нам попросту не приходят.

Случилось так, что долгое время рядом с нами не было художника, не было того строгого волшебника, который один умеет открывать нам глаза на вещи. Его развоплощенный образ жил в нас лишь как предание, как память о личности, каких уже не бывает. И час от часу мир мельчал и уплощался для нас, поскольку рядом не было того, кто бы неустанно напоминал нам о неистребимости и величии вещей.

По мере оскудения жизни вокруг мы стали обнаруживать, что не только высокие поступки - простые бытовые действия мы не в силах совершать без какого-то важного руководства. Не найдя опоры вовне, мы заглянули в себя и увидели там художника.

Он бодрствовал. Бесконечно глубоко, в нерушимом покое он совершал свой неуклонный ритуал обновления жизни; и нам оставалось только хорошо запомнить и доступными нам средствами передать увиденное там.

Таким образом, мы не обрели прямого наставника в лице представителя какого-либо художественного течения в русле существующей традиции - мы открыли художника в себе и он стал нашей радостью и нашим мучением.

В полуобмороке от своего отчаянного невежества мы получали первый самостоятельный опыт вещей, опыт творчества. И счастливыми бывали встречи с такими же самодельными учениками, ведь у каждого непременно находилось какое-нибудь несметное богатство, что-нибудь изумительное: будь то перо, клюв или малый коготок от птицы-художника.

Меньше всего в оные времена нас отталкивали какие бы то ни было особенные художественные воззрения наших собеседников; мы умели радоваться живому человеку: его прямой походке, открытому взгляду и верному жесту. И всегда помня о присущем всем нам, наследуемом нами косноязычии, мы учились быть терпимыми к этому человеку и требовательными к художнику, дабы не бежал от лица своего.

Можно сказать, что сам художник у нас не имеет о культуре достаточно представления. Иными словами, он не культурен в классическом смысле. Но он талантлив, и его талант в сочетании с косноязычием есть его художественная правда.

Да, но он искажает родной язык.

А что значит понятие родной язык? Язык Рода? Но мы, горожане, давно живем не в родственном, далеко не в родственном кругу, если говорить о родстве крови.

У многих народов родной язык называется языком отеческим или материнским и понимается, как язык отеческий или материнский. Последнее определение, по-нашему, более других отвечает тому, как понимается родной язык художником. Для него родной язык - это те особенные, интимные интонации, которые человек впервые узнает, принимает и запоминает, как родные, еще в материнской утробе. Отказ от этого, порой очень косного языка есть художественная неправда. На чужом, хоть дважды литературном языке, сокровенного не выскажешь.

Мало-помалу у каждого из нас сложился свой круг общения, своя весь. Художники, разбросанные в пространстве, жили на свой лад, временами навещая друг друга или обмениваясь посланиями. Однако обстоятельства нашей общей жизни в очередной раз изменились, и во многих из нас поселилось беспокойство: не должно ли и нам переменить наши взгляды на жизнь и творчество? не сделаться ли и нам литераторами?

Мы не берем на себя смелость отвечать за наших товарищей на столь животрепещущие вопросы и предоставляем читателю судить их мировидение и профессионализм.

В довершение сказанного несколько слов об авторах этой книги. Все они из одной веси, хотя и живут в разных городах, а с некоторых пор и в разных странах. В свое время они избрали друг друга для общения, и этот разговор раз начавшись, не прекращается.

"Весь": первая страница
назад на "Голос"